Духовная жизнь нидерландского общества и два представления об идеальном человеке (часть 1)

Живопись

Нидерландское искусство ХV столетия (то есть, собственно, нидерландская живопись) являлось характерным для эпохи Возрождения примером того, как в сложную историческую эпоху, полную коллизий и противоречий, рождались высокохудожественные произведения, образно воссоздававшие идеальные представления людей о жизни и о самих себе.

Такое положение существовало во всех странах Западной Европы, где в ХV-XVI веках наблюдался расцвет искусства. Но, быть может, в наиболее наглядной форме оно проявилось именно в Нидерландах, так как нигде обстановка, в которой‚ довелось складываться национальной художественной культуре, не была столь обостренно противоречивой, как здесь.

Между свойствами нидерландской живописи ХV столетия и тем, что нам известно об истории Нидерландов в эту эпоху, существует разительный контраст.

В жизни нидерландского общества, породившего искусство, оставшееся жить в веках, все было неустойчивым, зыбким, неслаженным. Господствовали такие условия, при которых низменные страсти людей, в первую очередь обуреваемых эгоистическими интересами властителей, получали право на первенствующую роль в духовной жизни общества. Царствовали вражда и насилие; то и дело возникали войны. Внутри страны действовали многообразные противоборствующие силы, не находившие почвы для какого-либо единения.

Исследователю нидерландской живописи необходимо помнить, что в ХV веке Нидерланды являли собой необычное, уникальное для Европы этого времени государственное образование; что с конца ХIV столетия областями, впоследствии вошедшими в состав нынешней Бельгии и Голландии, завладели иноземные владыки бургундские герцоги, которые постепенно разными путями — с помощью войн, хитроумных политических соглашений, подкупов, расчетливых браков — подчинили себе многочисленные провинции, расположенные между Маасом и Шельдой. Получилось Гибридное государство с сильной централизованной властью, но, по существу, представлявшее собой насильственно собранные воедино территории, разнобойные в политическом, экономическом и этническом отношениях. Между отдельными частями страны не было даже национального единства; некоторые провинции тяготели к Германии, другие — к Франции; жители этих областей, соответственно, говорили на разных языках и наречиях германского и романского происхождения. Сверху насаждался чуждый простому народу французский язык, который господствовал при бургундском дворе и проникал в страну с юга вместе с чужеземными купцами.

Бургундские герцоги руководствовались в своих действиях по отношению к порабощенным областям собственными, узкодинастическими интересами. К середине XV века их могущество достигло своего апогея. Но, будучи одними из самых сильных и богатых властителей Европы, они вместе со своим роскошным двором и разветвленным бюрократическим аппаратом оставались инородным телом в стране. Кроме тех южных городов, где располагались их резиденции, в первую очередь Брюгге и Брюсселя, все остальные нидерландские города были им совершенно чужды. И хотя им приходилось считаться с интересами городского населения, от деятельности которого зависело экономическое благосостояние страны и их собственное богатство, они не были в силах побороть живших в народе недоверия и вражды, многократно прорывавшихся наружу в самой разнообразной форме, вплоть до открытых восстаний.

Одной из главных особенностей, характеризовавших положение, существовавшее в Нидерландах в эпоху господства бургундских герцогов, было то, что, невзирая на различие хозяйственных, производственных и культурных условий и интересов отдельных городов и провинций, вся страна в целом являлась одной из самых экономически развитых частей Западной Европы.

Нет нужды подробно останавливаться на широко известных фактах, повествующих о всемирном значении торговли богатых нидерландских портов, росте промышленности в городах, существовании сильного, в достаточной мере самостоятельного бюргерства. И невзирая на то, что в XV веке, по сравнению с XIV наблюдалось снижение общего богатства страны, в ней оставалось достаточно потенциальных сил, чтобы центры торговли и промышленности могли сохранить свое значение, хотя они и переместились из одних мест в другие; на смену потерявшим свое экономическое значение Брюсселю и Брюгге пришел Антверпен, а ко второй половине столетия стали играть видную роль ранее отсталые северные провинции.

Но поверхностное знание всех этих фактов мало что может дать для понимания сути нидерландского искусства. Чтобы хоть немного приоткрылась завеса над духовной жизнью творчески мысливших людей, живших в Нидерландах в XV веке, следует, по возможности, проникнуть в эти факты глубже и попытаться выделить те особенности жизни этой страны, которые могли иметь решающее влияние на психику человека и содействовать подъему художественного творчества.

Если охарактеризовать все происходившее крупным планом, не вдаваясь в детали, придется отметить, что сложившаяся в Нидерландах к началу XV столетия духовная ситуация своим главным, определяющим моментом имела соотношение двух основных сил: одной, связанной с феодальными устоями прошлого, и другой, порожденной новыми условиями существования людей в городах. В этом не было ничего оригинального. Аналогичное положение наблюдалось и в других странах западной Европы, особенно в тех, которые в наибольшей мере подвластны были закономерностям развитого феодализма. Однако в Нидерландах отношения между этими силами приобрели специфическую окраску из-за ненормальности политических условий. В качестве главных хранителей феодальных традиций здесь выступали иноземные властители и лица из их ближайшего окружения, которые благодаря своему положению в стране вынуждены были с особой настойчивостью и нарочитостью поддерживать старые традиции, освящавшие присвоенное ими право на власть.

Картина духовной жизни Нидерландов чрезвычайно осложнялась тем, что ко времени установления владычества бургундских герцогов успело приобрести значительный вес городское бюргерство и явственно ощутимы стали свойственные этому слою населения особенности мировоззрения, в своей основной направленности антагонистичные тем, которые насаждались сверху.

Но, невзирая на резкий контраст, существовавший между двумя главными духовными силами, действовавшими в стране, их взаимоотношения не были простыми и прямолинейными, а бесконечно сложными и запутанными. Кроме того, сами их источники не представляли собой однородных образований. Можно лишь констатировать, что в каждом из них перевешивало передовое или реакционное начало; в то же время оба они несли в себе зерна противоположной тенденции. И если передовые явления, связанные с развитием городской жизни, во многом сохраняли элементы феодального уклада, то даже наиболее реакционные идейные течения эпохи оказывались окрашенными в новые тона, будучи в том виде, который придала им история, факторами нового времени, подвластными влиянию ряда важных процессов, протекавших в стране. В этом смысле интересно отметить, что не все, что связано было с деятельностью бургундских герцогов, оказывалось полностью ретроградным. Не говоря уже о немаловажной культурной роли бургундского двора и о том, что герцоги вынуждены были покровительствовать развитию национальной промышленности в нидерландских городах, свойственная им монархическая политика имела двойственное значение. Порожденная феодальными традициями средневековья и в этом отношении являясь бесспорным продуктом прошлого, она одновременно содействовала объединению отдельных провинций и была направлена против сепаратизма и тенденции городов и местных властителей к сохранению старинных привилегий, со своей стороны служивших носителями феодальных традиций.

Промышленные и торговые южно-нидерландские города — Брюгге, Гент, Брюссель, позже Антверпен и некоторые другие также не были целостны. В их стенах самым причудливым образом переплеталось новое и старое. Богатое бюргерство, в зародыше несшее в себе начало будущих буржуазных отношений, возглавляя жизнь городского общества, в то же время держалось за старые феодальные права и в укладе своего существования тянулось к герцогскому двору. В рамках ремесленных цехов находили себе место, казалось бы, взаимоисключающие тенденции. Из них выходили не только оппозиционные, но и бунтарские элементы, что не мешало им сохранять феодальные методы производства и феодальный стиль отношений своих членов между собой.

Быть может, если бы не родилось на свет нидерландское искусство XV века, не пришло бы в голову во всей сложности жизни Нидерландов предполагать наличие самобытного духовного стержня. Однако нидерландское искусство существовало, и это заставляет прийти к заключению, что где-то в сокровенной глубине этой жизни заключено было крепкое ядро, способное породить отвечавшие его значению высоко совершенные памятники культуры.

Очевидно, определяющим началом духовного существования нидерландского общества служили такие явления, идеи и чувства, которые звали людей вперед и открывали перед ними новые горизонты, а не тянули их назад. Вернее всего, решающую роль играли здесь сами люди, их психология, умение по-новому взглянуть на жизнь и на самих себя; речь должна идти о рождении нового человека и новых отношений между людьми.

Ко времени возникновения собственно нидерландской национальной художественной культуры нарушено было уже то строгое деление общества на определенные, незыблемые в своих правах и обязанностях группировки, которое сложилось в средние века и в течение нескольких столетий в своих принципиальных основах оставалось почти неизменным. Перегородки, отделявшие одно сословие от другого, как бы сдвинулись с мест и пошатнулись; все переместилось и перепуталось. Начиная с верхних слоев общества и кончая теми, которые несли на своих плечах тяготы физического труда, все категории людей претерпели существенную эволюцию.

В основу расстановки общественных сил легли новые принципы, радикально отличавшиеся от прежних. Оценка человека определялась теперь уже не столько его происхождением, сколько тем реальным местом, которое он сумел занять в жизни; аналогичными критериями измерялся и вес отдельного сословия; большое значение приобрел корпоративный дух, внутренне связывавший между собой членов определенной социальной группы, впервые ощутившей за собой право коллективно противостоять единичной воле облеченных властью людей.

В ходе истории изменилось лицо каждого сословия; особенно сильной перестройке подверглись группы, занимавшие наиболее видное место в общественной жизни.

Нарушилась кастовая замкнутость аристократии. Многие знатные фамилии вымерли, другие продали свои земли; семейные связи оборвались; высшая знать рассеялась; рыцарство утратило принадлежавшую ему влиятельную военную мощь. Поднялись новые семейства из других сословий. Привилегии, которыми исстари обладала феодальная аристократия, не отвечая больше реальному положению вещей, превратились в пустую форму, лишенную социальных корней; их приходилось теперь удерживать только силой. Верх взяли новые интересы. Местная знать, наряду с иноземной, группировалась вокруг герцогского двора, подражая герцогу в укладе своей жизни. Ее представители добивались высоких должностей для себя и своих сыновой, старались выгодно просватать дочерей. Однако бургундским герцогам, несмотря на щедро раздаваемые подачки, не удавалось до конца завоевать симпатию своих приближенных местного происхождения. В сущности они могли свободно опираться только на иностранных помощников. В душах людей высшего сословия Нидерландов не было доверия к произвольной власти чужеземных владык и не выработалось по отношению к ним чувства неподкупной преданности.

Духовенство перестало играть роль носителя просвещения и законодателя в области нравственности. По отношению к нему герцоги вели двойственную политику: с одной стороны, они обложили его налогом наряду с другими сословиями, с другой — приблизили его высших представителей к себе и стали назначать их на светские должности.

Быть может, наиболее существенным изменениям подверглось городское бюргерство. Если в XIII-XIV веках главенствующую роль играли торговые компании‚ которыми управляли крупные бюргеры отдельных городов, то XV столетие ознаменовалось возникновением влиятельных торговых обществ и деятельностью купцов иного типа, которые были связаны с крупными хозяйственными центрами Европы, ворочали огромными суммами и заключали сделки в стенах своих кабинетов.

Все эти изменения привели к значительному возрастанию роли индивидуального начала в общественной жизни; сильная личность получила для своего развития такие возможности, о которых нельзя было помышлять в предшествующие столетия.

Сложению облика нового человека сопутствовали сдвиги, происшедшие в духовной и умственной сфере существования людей. К XV веку религиозное миросозерцание в том его виде, в каком оно господствовало в пору развитого средневековья, пришло в упадок. От средневековых форм религиозности, по существу, осталась только внешняя оболочка в виде утерявшей былое значение символики, разного рода обычаев и условностей, которые разрослись до гипертрофированных размеров, подчас содействуя отрицанию религиозного чувства. Последнее настойчиво требовало для себя новых форм; постепенно оно стало складываться в новую религиозность, отвечавшую запросам сегодняшнего дня, способную оправдывать, поддерживать и освящать своим авторитетом уже не прежние человеческие отношения и не прежнюю власть, а новые, приобретшие к этому времени реальную силу. Тем самым возникло состояние коллизии между двумя видами религиозного мышления — ортодоксальным, церковным, настойчиво удерживавшим старые традиции, застывшим в своей многовековой неподвижности и внутренне опустошенным, и другим — возникавшим стихийно, иногда причудливо и произвольно, но постепенно получившим вполне осознанный характер, — порожденным жизненными потребностями нового человека.

Иной стала и направленность работы позитивной мысли. То живое начало, которое содержала в себе схоластика, та тяга к познанию мира, которая в разных формах в ней проступала, теперь, в пору ее упадка, приобрели самостоятельный; по-новому целенаправленный характер.

На протяжении XV столетия в Нидерландах, как и в остальных странах Западной Европы, резко возросли возможности светского знания и интерес разных слоев общества к науке. В 1426 году в Лувене был открыт университет, вокруг которого сгруппировались научные силы. Из Италии проникала склонность к новому переосмыслению античных авторов; из бюргерских кругов выходили ревнители национальных форм духовной культуры, боровшиеся за распространение литературы и преподавания на фламандском языке.

Все это содействовало тому, что ко времени оформления художественных особенностей нидерландского искусства в духовной жизни Нидерландов первенствующее место заняла человеческая личность, которая мыслилась не только как часть универсального человечества, но и как звено определенной социальной группы, сложившейся в конкретных национальных условиях. Росту человеческого самосознания сопутствовало развитие признаков общественной воли и склонности к утверждению определенными сословными группами своего права на свободу, раньше считавшегося исключительной прерогативой знатных лиц.

Соответственно происходившим в духовной сфере процессам получили особую окраску сформировавшиеся в разных слоях нидерландского общества представления об идеальном человеке. На этом моменте следует остановиться подробнее, так как он имеет первенствующее значение для искусства портрета.

Если сосредоточить внимание на тех проблемах, которые относятся к осознанию человеком собственного достоинства, то в пестрой картине нидерландской культуры XV века нетрудно обнаружить два основных направления мысли, связанных с двумя отмеченными выше главными общественными силами. Одно из них уходило корнями в глубь веков, будучи порожденным старинными идеалами феодального рыцарства; другое было детищем нового времени и выходило из стен жилищ нидерландского городского бюргерства. Каждое из этих ведущих духовных течений обладало собственным кодексом морали и особыми представлениями о тех свойствах, которые следует считать признаками совершенной личности.

Легко понять, почему из хаоса исполненной разительных контрастов и противоречий жизни нидерландского общества выделялись именно эти два направления человеческой мысли; это объяснялось тем, что они порождены были самыми мощными и четко определенными социальными образованиями в стране, то есть группами людей, достигшими наиболее высокой ступени осознания собственной человеческой значимости.

Разнообразные документы эпохи дают возможность охарактеризовать эти представления. Глубоко отличные друг от друга в своей идейной первооснове, они в то же время развивались в непрерывном взаимодействии и обладали некоторыми общими признаками. На обоих лежала печать характерной для позднего средневековья склонности к закреплению каждого явления действительности на определенной, заранее установленной ступени и к уточнению его места в пределах единой системы идей.

В обоих случаях подчеркивался сословный характер представлений об идеальной личности. В человеке обязательно видели члена определенного сословия, наделенного судьбой (то есть богом) ему одному присущими нравственными признаками, правами и обязанностями. Немалую роль здесь играла свойственная эпохе склонность ко всякого рода словесным определениям. Однако главным основанием несомненно являлся элемент активного сословного самоутверждения, за которым скрывалась вполне определенная, рожденная ходом истории социальная борьба за первенствующую роль в жизни. Стимулы, которыми руководствовались обе социальные силы в этой борьбе, были противоположны: если идеалы рыцарства в первую очередь характеризовались стремлением удержать за собой прежние, уже потерявшие жизненную основу права на привилегированное положение, то городское бюргерство преимущественно исходило в своих претензиях из реального соотношения жизненных ценностей и опиралось на подлинные завоевания, имевшие перед собой будущее. Такое положение вещей делало внутренний смысл идеалов того и другого сословия в основе своей антагонистичным. Но внешние формы, в которые облекалась тяга членов обеих групп общества к личному самоутверждению, имели немало общих черт, в значительной мере порожденных еще сохранявшими свою власть над сознанием людей традициями средневекового строя мышления.

Так, каждый раз ощущалась склонность к выработке и уточнению комплекса определенных духовных и физических свойств человека в качестве его неизменной принадлежности. Соблюдалась сугубая точность, граничащая с мелочностью, в формулировке нравственных признаков и в определении примет внешнего облика людей, вплоть до деталей их костюма и бытового антуража.

Процесс самосознания и самоутверждения личности и тут и там проходил в рамках еще по-средневековому кастовой ограниченности. В обоих случаях, несмотря на явно светскую направленность, он был окрашен традиционной набожностью; ему сопутствовало выражение покорности божественной воле и сознания собственного ничтожества перед богом.

Наконец, следует отметить, что образ идеального человека как в том виде, какой он получил в среде феодального рыцарства, так и в понимании бюргерства, был несвободен от условностей, порожденных привычкой к символическому образу мышления, то есть к выражению одних понятий (более общих и важных) посредством других (более второстепенных и частных). Благодаря этой зависимости рядом с представлением о важнейших качествах совершенного человека всплывали понятия почти курьезного порядка, казалось бы, несовместимые с первыми, но в сознании людей той эпохи мирно уживавшиеся с ними и естественно их дополнявшие.


Так как рыцарский идеал выдвигался группой общества, обладавшей политической властью в стране, и к тому же был освящен многовековой традицией, он был особенно тщательно разработанным и безапелляционно декларативным. Определенную печать накладывало на него и то обстоятельство, что, несмотря на свое могущество, бургундские герцоги на всем протяжении их более чем столетней власти над Нидерландами (1363-1477) номинально числились вассалами одновременно французского короля и германского императора и потому не имели законной самостоятельности и вынуждены были всячески декларировать божественное происхождение своей власти. Развитию безапелляционной напористости выставлявшихся идеалов не могло не содействовать и присущее рыцарству на исходе средневековья сознание собственной обреченности.

Рыцарский идеал нашел себе всестороннюю разработку в большом числе литературных источников XIV-XV веков, выходивших главным образом из кругов, близких ко двору бургундских герцогов.

Авторы, прославлявшие личность человека, принадлежавшего к привилегированному аристократическому сословию, безоговорочно выделяли одну замкнутую касту людей как лучшую и важнейшую, наиболее угодную богу и богом же облеченную властью и высшими добродетелями. Идеал человека, который при этом прославлялся, сводился к определению признаков совершенного рыцаря. В качестве его основных свойств отмечались те, которые издавна считались принадлежностью рыцарства. По названию это были в самом деле высокие добродетели: любовь к правде и мужество, щедрость и умеренность, отвращение к жадности и разбою, благочестие. Историограф Филиппа Доброго Жорж Шателен указывал коротко и ясно: правда и мужество, стыдливость и щедрость. Рыцарь обязан защищать церковь, почитать духовенство, бороться с обманом, охранять бедных от несправедливости, поддерживать в стране мир, радостно отдавать кровь за ближнего. Однако то подлинное содержание, которое крылось за этими определениями, несло в себе немалую долю лицемерия. Право на их обладание делали привилегией одной только социальной группы, высокомерно выделявшей себя из остального общества. Превыше всего ценилось понятие чести, которое принимало гипертрофированный характер и которому сопутствовало болезненное самолюбие. Дворянин был совершенно убежден в своей исключительности, в том, что его сословие самим богом возвеличено над другими, а те достойны либо презрения, либо, в лучшем случае‚ — снисходительной жалости. Об этом говорит тот же Шателен. С его точки зрения, дворянство призвано с помощью осуществления рыцарского идеала защитить мир и освободить его от всего злого. Рыцарское мужество и рыцарская доблесть служат источником всех сил в стране. От добродетели дворянина зависят благо и спокойствие церкви и государства.

Основной тезис феодального учения об обществе, гласящий, что социальное положение, права и обязанности всех сословий вечны и определены богом, толковался всецело в интересах дворянства. По убеждению Шателена и других авторов того же круга, бог создал простой народ, чтобы возделывать землю и торговать, духовенство для дел веры, аристократию же для того, чтобы поднимать добродетель и своими делами служить образцом для других. В силу этого ее отличают высокие духовные качества; в то же время третье сословие обладает только рабскими добродетелями: покорностью и прилежанием, послушанием по отношению к королю и готовностью служить своему господину.

Между обрисованным здесь идеалом и реальными обликами тех исторических личностей, которые в глазах современников должны были служить носителями этого идеала, было мало общего. Приведенные высказывания, содержавшиеся в литературных источниках XIV-XV веков, то есть на закате истории феодального рыцарства, выполняли роль своеобразного духовного щита, зыбкой опоры, за которую люди хватались, отстаивая ускользавшие от них права. Бургундские герцоги, окружавшая их двор старая и новая аристократия и тянувшиеся за ней представители высшего городского патрициата искали всевозможных средств к утверждению собственной власти и к удовлетворению непомерного тщеславия. Что касается самих герцогов, то в качестве примера характерного для них способа самовозвеличивания можно указать на выбор ими собственных прозвищ: Добрый, Смелый и т. д. Подобные наименования, накрепко сливаясь с именем герцога, предназначены были для того, чтобы в глазах народов играть роль его моральной характеристики; обладатели таких прозвищ заранее объявлялись общепризнанными носителями какой-либо из главных добродетелей, входивших в состав рыцарского идеала. Симптоматичным событием явилось образование в 1430 году ордена Золотого Руна, которое можно расценить как одну из попыток вдохнуть новую жизнь в старые рыцарские идеалы, а также стимулировать верноподданнические чувства у лиц, награжденных этим орденом.

Сохранилось немало рассказов, освещающих характер той блестящей жизни, которая сложилась при дворе бургундских герцогов; видную роль в ней играли пустая риторика, склонность к выспреннему выражению чувств, кичливой геральдике, потерявшей былую содержательность символике. Окружавшие двор люди тяготели к усложненным, приукрашенным формам жизни, отношений одного человека к другому, стремились создать иллюзию власти, богатства, благородства, красоты. В этих целях создана была целая программа человеческого существования, до тонкости разработаны все оттенки рекомендуемых чувств, манеры поведения, особенности речи, костюма, бытового окружения в его мельчайших подробностях. Все это не прямо и непосредственно выражало чувства людей, их подлинные отношения друг к другу и к вещам, наконец, их жизненные интересы, но делало это в завуалированной, иносказательной форме. Вследствие этого развилась особая склонность к внешней обрядности и ритуалу, подчинявшая своему влиянию самую личность человека, которая оказывалась опутанной сетью разнообразных условностей.

Если вдуматься во все свидетельства, сохранившиеся в источниках и в литературе, касающиеся внутреннего облика представителей высшего сословия Нидерландов в описываемую эпоху, то нетрудно заметить, что характерная для средневекового человека раздвоенность психики не только не была ими изжита, но стала еще трагичнее, чем прежде. В пору утраты ощущения незыблемости власти и сопутствовавшей этому утери органичности освященного вековой традицией религиозного миросозерцания эти люди судорожно держались за старые, обветшавшие идеи и гибнущие устои прежнего существования, которые они всячески приукрашали, пытаясь убедить себя и других в том, что их положение прочно. Они метались между благочестием и неверием, самоуверенностью и глубоким пессимизмом. О последнем, как характерной примете психики высокопоставленных лиц, также свидетельствуют многочисленные документы эпохи. Глубочайшая смятенность духа, грусть, неуверенность в завтрашнем дне — вот какие эмоции передавались целым рядом хроникеров бургундских герцогов. Баллады поэта Дешана полны пессимизма. В них встречаются сентенции, подобные следующим: счастлив тот, кто не имеет детей; от них одни только заботы и крик, из них вырастают негодяи. Счастлив тот, кто не женат, так как с дурной женой трудно жить, а хорошую страшно потерять. Сохранилась память о словах Филиппа Доброго, произнесенных им над гробом годовалого сына: «Я был бы счастливее, если бы мог умереть в столь же юном возрасте». Существование отдельных представителей дворянства исполнено было забот и тревоги. Основой жизни служили вечные тяжбы, поединки, месть, ненависть, погоня за служебной карьерой. Многочисленные литературные произведения рисуют портрет рядового дворянина того времени — тщеславного, суетного, честолюбивого, примитивного в выражении своих страстей и удовлетворении прихотей, алчного к наживе и одновременно внутренне опустошенного и ханжески благочестивого.

Простая констатация всех этих моментов заставляет прийти к выводу, что представление об идеальном человеке, свойственное нидерландскому дворянину в период сложения в Нидерландах портретной живописи, равно как и образ реально существовавших исторических личностей этого сословия, ничем положительным не могли оплодотворить творческое воображение художников.

С точки зрения реальных запросов исторической действительности роль рыцарского идеала, без сомнения, была негативной. Он являл собою фикцию, далекую от настоящей жизни, находившую себе применение преимущественно в сфере литературных образов, празднеств и придворной игры. Его связь с современностью выражалась главным образом в том, что он служил своего рода политической рекламой, которая направлена была против всего нового, зовущего вперед, призывая к обновлению старого, обветшавшего. Этот идеал не годился для утверждения подлинных форм существования и деятельности человека. Сами аристократы чувствовали его фальшь; придворные писатели неоднократно отмечали распад и гибель рыцарства и феодальной власти; жизнь повседневно врывалась со своими опровержениями в круг установленных понятий, искусственно от нее огороженных.


Но если взглянуть на дело шире и поставить вопрос о значении позднерыцарского идеала и всего того, что его породило‚ для развития основ ренессансной культуры Нидерландов, то от него нельзя так легко отмахнуться.

Хорошо известно, что двор бургундских герцогов в ХV веке представлял собой не только оплот реакционных идей, но одновременно служил подлинно культурным центром, привлекавшим к себе лучшие творческие силы страны. И, несмотря на то, что в этих кругах господствующую роль играли идеи, связанные с культурой уходящего средневековья, в духовной жизни бургундского двора явственно обнаруживались некоторые черты ренессансного порядка. Уже самое то положение, что вокруг бургундского герцога группировались многочисленные писатели (главным образом поэты и авторы исторических хроник), живописцы, скульпторы и ученые, было типично для облика ренессансных западноевропейских дворов эпохи. Бургундские герцоги, особенно Филипп Добрый, на период правления которого (1419-1467) пришелся наивысший расцвет нидерландской живописи, были образованными людьми, поощрявшими развитие литературы, изобразительных искусств, музыки и театра. Они выступали в роли собирателей картин, гобеленов, книг. Эта их деятельность, без сомнения, носила двойственный характер. Рядом с подлинным интересом к культуре она в немалой степени стимулировалась отличавшим их гипертрофированным честолюбием, жаждой всемирной популярности и славы. Но так или иначе, в середине ХV века резиденция бургундского герцога в Нидерландах являлась одним из самых блестящих очагов придворной культуры эпохи Возрождения.

Следует отметить две особенности этой культуры, как мне кажется, имевшие значение для искусства.

Во многих ее проявлениях нашла выражение чисто светская мечта о прекрасной жизни. Лучшие представители нидерландской знати, сознавая трагизм и раздвоенность собственного существования, в своем воображении создавали образ идеальной жизни, подвластной законам красоты и пронизанной поэзией. Это представление лишено было того жизнеутверждающего стержня, который отличал мечту о прекрасном мыслителей раннего итальянского Возрождения. Но по-своему оно поддерживало в людях жажду прекрасного, в то же время развивая привычку эстетически мыслить и потребность в эстетических образах. Эстетизация жизни не могла не затрагивать воображения творческих личностей и, несомненно, содействовала развитию искусства.

Двойственна была и природа рыцарского идеала.

Несмотря на то, что в описываемую эпоху этот идеал лишен был прежней действенной силы, в нем можно было отметить признаки отраженного влияния ренессансных идей, которые сплавлялись в одно целое со средневековыми реминисценциями. Он служил формой прославления героической личности, культа героя. Героизация облеченного властью современника опиралась на повышенный интерес к героическим личностям прошлого как легендарным (христианским и языческим), так и реально существовавшим в истории. И если в этом не оказывалось оплодотворяющего влияния античности (столь ощутимого в аналогичных явлениях итальянской культуры), то наличие такого рода интереса привлекало внимание к возвышенным, окруженным ореолом исторической славы образам, — к проблеме этически и эстетически совершенной личности, создавало ощущение исторической перспективы и преемственности поколений, пронесших через века мечту о прекрасном человеке и веру в возможность его существования на земле.

Бок о бок с изживавшей себя феодальной культурой и в постоянном взаимодействии с ней в Нидерландах оформилась другая основная для эпохи духовная сила, порожденная подлинным гегемоном страны — городом.

Если городской патрициат в своих вкусах и жизненном укладе тяготел к феодальному дворянству, то в широких бюргерских кругах городского населения складывалось иное миросозерцание, порожденное совсем другими интересами. Здесь выдвигались иные оценки действительности и прославлялся свой, особый идеал человека, отвечавший духовным запросам и жизненной деятельности людей, в руках которых в то время находились реальные силы и будущее страны.

Основой бюргерского идеала служила не только жажда самоутверждения, но и ясно выраженная потребность закрепить место человека в жизни в качестве действующей силы, организатора собственного делового существования и создателя конкретных ценностей как материальных, так и духовных. Это стало причиной развития индивидуализма особого толка — деловитого, трезвого, положительного, который проявлялся во всех сферах духовной жизни города.

Почти благоговейный характер принимало преклонение перед материальными формами существования. Такое отношение к действительности заставляло человека сопоставлять свою личность прежде всего с окружавшей его жизнью во всей ее неповторимой определенности; ощущение необъятности вселенной конкретизировалось для него в реальных явлениях этой жизни, в каждом из которых, по его понятиям, заключена была частица вечности. Это стимулировало развитие пантеистических взглядов (которые вызывали к себе критическое отношение со стороны официальной церкви, так как в пантеизме усматривалась опасность отрицания персонального существования бога как личности).

Столь же конкретно трактовалось и понятие человечества. В сознании трезвого бюргера оно эволюционировало, утратив былую отвлеченность; его вытеснило представление о социальном коллективе, обладавшем вполне реальным, деловым смыслом. В городах выработалась склонность ко всякого рода коллективным формам общественной жизни.

К этим же идеалам тяготел получивший распространение в бюргерских кругах культ семьи; развился своеобразный «семейный индивидуализм». Всемерно подчеркивались семейные добродетели. Свой дом, свои семейные вещи, своя капелла, свой покровитель-святой, все это казалось чрезвычайно важным и выдвигалось на первый план как самое существенное в жизни человека. Ореолом святости окружались жизненный уклад в его сословно-определенных формах, профессия людей и их домашний быт.

В результате сложилось понятие «благочестивой повседневности», которое послужило основой для выработки определенного нравственного кодекса, в свою очередь породившего особое представление об идеальной человеческой личности.

Передовые течения мысли, порожденные ренессансной бюргерской культурой северной Европы, в том числе и нидерландской‚ чаще всего облекались в религиозные формы, что составляло одно из ее отличий от поздней рыцарской культуры, в которой сильнее проявлялись светские тенденции. Такое положение вещей объяснялось тем, что бюргерская культура, более демократичная по своей природе, была крепкими узами связана с народными корнями, а народная мысль, чуждая книжному образованию и далекая от научных завоеваний, продолжала сохранять верность традиционным формам выражения духовных потребностей.

На почве Нидерландов издавна существовали разного рода религиозные образования, в которых постепенно выкристаллизовывались реформаторские тенденции и культивировался дух коллегиальности. Первоисточником их явились мистические учения ХIV века Иоанна Рейсбрука, Таулера и других, основой которых служил призыв к личному самосовершенствованию и полной отдаче человеческой души богу. Уже в этих ранних учениях намечались черты, предвосхищавшие некоторые положения воззрений Кальвина. В ХV столетии особую популярность приобрели возникшие еще в ХIII веке полусветские, полумонашеские братства, которые ставили своей задачей нравственное самовоспитание и назидательную просветительную деятельность среди народа. Подобный характер носили связанные с народными визами братства бегардов и бегинок и особенно популярное общество «Братьев общей жизни» («Broeders van gemeene leven»), основанное в Девентере последователем Рейсбрука каноником Герардом Гроотом. Колыбелью этого широко разветвленного в Нидерландах движения были города северных областей страны, в то время являвшие собой провинцию по отношению к богатым городам юга.

В западной литературе это движение получило наименование «(devotion moderna», то есть «новой набожности». Хотя оно объединяло различные проявления новых религиозных настроений, не исключая и выходившие из народных глубин бунтарские тенденции, в тех своих формах, которые имели наиболее широкое распространение, это движение было мирным явлением духовной жизни нидерландского общества, не претендовавшим на открытую оппозиционность к официальной церковности и не имевшим политической направленности. Быть может, именно вследствие этого те новые идеи, которые получили в нем для себя наиболее последовательное выражение, оказались особенно типичными для эпохи.

Уже выдвинутые в этом кругу чисто религиозные требования указывали на реальную связь с жизнью. Хотя прямо и не формулировалось радикальное требование свободы человеческой личности в делах веры, по существу оно имелось в виду как одна из коренных, законных потребностей верующего. Тенденция к персональной набожности стояла в центре внимания. Исходной точкой веры считалось положение, согласно которому только благочестивый человек может достигнуть единения с богом и одна лишь борьба нравственной личности со страстями обеспечивает ей будущую жизнь. Тем самым фактически вырабатывался полный индифферентизм к официальным формам религиозности, которые попросту становились ненужными.

В развитии этих положений заключалась одна очень интересная мысль, трактующая об одиночестве верующего. Считалось, что спасение отдельной личности, для которого необходимо персональное благочестие, все же окончательно зависит от милости бога. Поскольку же у человека нет уверенности в получении этой милости, в конечном итоге он остается один сам с собой. Сознание, что бог есть во всем, поддерживает благочестивого в борьбе против несчастий и собственного несовершенства, но он должен научиться быть оставленным не только людьми, но и богом и охранять свою набожность и внутреннюю свободу. Эти идеи содержали тягу к внутренней независимости от внешних условий жизни, над которыми высоконравственная личность должна была стать господином. По учению «devotion moderna» путем избавления от такого рода зависимости должно служить самосознание. Культивировалось положение «познай самого себя».

Таким образом, в этом религиозном учении со всей очевидностью обнаруживалась склонность к самоутверждению личности, к осознанию ею своей относительной самостоятельности не только перед людьми, но и перед богом.

В последнем пункте учение «devotion moderna» соприкасалось c проникшими в Нидерланды идеями гуманизма. Несмотря на его религиозный характер, в нем можно было отметить элементы приспособления к мирской жизни как практической, так и относящейся к области духовной культуры. Особенно интересно в этом отношении указать на предъявлявшееся руководителями этого движения ко всем членам общества требование обязательного труда, направленного на пользу других людей. Если с религиозной точки зрения эта обязанность рассматривалась как одно из средств обуздания чувственности, то c этической — она приобретала самостоятельное значение в связи с теми благами, которые ею порождались. При формулировке этого требования высказывалась мысль о необходимости работы в интересах тех, кто был не удовлетворен церковными или монашескими формами благочестивого попечения. Этот пункт создавал предпосылку к участию членов общества в разнообразных сферах культурной жизни, стремившейся в ту пору к обновлению (особенно в области просвещения).

Забота о свободе личности в делах веры, составлявшая подлинную подоплеку «devotion moderna», очень легко перерастала в критику существовавших религиозных форм. Она содействовала противопоставлению живых сил персональной религиозности характерному для позднего средневековья окостенению официального христианства.

Склонность к индивидуализму и перевес моральной стороны религии в сочетании с требованием субъективной набожности и упрощения христианского идеала подчеркивали демократический характер движения «devotion moderna», порожденного новым бюргерским укладом жизни нидерландских городов. Это движение несло на себе печать прямой связи c практическими запросами современной духовной жизни и те элементы самоутверждения личности, которые так явственно в нем обнаруживались, служили не только откликом на духовные искания людей, но и отвечали потребностям их новой деятельности в различных сферах социальной и общественной жизни. Без сомнения, в этом заключалась причина его быстрого и повсеместного распространения.

Хотя признаки бюргерского идеала человека не получили столь полного освещения в литературе эпохи, как это произошло с признаками идеального рыцаря, изучение всего комплекса духовных явлений, порожденных городской жизнью и особенно  «devotion moderna», дает достаточно материала для определения характеризующих его основных особенностей.

Выше были отмечены свойства, общие для обоих идеалов; еще легче определяются их отличия.

Представление о совершенной личности, сложившееся в бюргерских кругах, прежде всего отличались от рыцарского идеала тем, что это был положительный, жизнеутверждающий идеал, отражающий уверенность людей в собственных силах. Не обладая традиционностью образа идеального рыцаря, он лишен был и свойственного последнему налета космополитизма; наряду с четкой социальной определенностью он носил на себе явную печать национальной самобытности.
Его ревнителями декларировались совсем иные добродетели. Первое место занимало требование чисто земного благочестия, находившегося в контакте с деловым существованием человека, — с его профессией; последняя, то есть жизненное дело, рассматривалась как один из возможных путей к спасению души после смерти. С этих позиций рассматривалась и нравственность, которой придавалось особое значение. Совершенно иначе понималось чувство собственного достоинства. Человек ценил себя прежде всего как обладателя определенных моральных качеств, порожденных нуждами его повседневного существования и деятельности. Определенный отпечаток накладывало горделивое осознание им самого себя в качестве обладателя и создателя реальных жизненных ценностей. Объединяя, по обычаю той эпохи, в своем сознании этическое и эстетическое начала, он мыслил свой идеал в образе трезвого, деловитого и расчетливого горожанина, пуритански скромного во внешнем виде и в поведении. Такое представление отличалось сугубой конкретностью и исторической определенностью. Оно отвечало насущным жизненным потребностям сегодняшнего дня и потому не нуждалось в исторических обоснованиях и не имело связи с образами героических личностей прошлого, окруженных ореолом вневременной славы. В сознании горожанина представление о человеке, обладавшем высшими добродетелями, связывалось с определенным укладом существования, за которым ощущалась страна с ее локальной природой‚ город с реальными улицами и площадями и дом, наполненный предметами, представляющими достояние его обитателя, а, быть может, отчасти и сработанными собственными руками последнего.

Если этот идеал и содержал в себе элементы поэзии, то совершенно иного толка, чем та, которая была свойственна рыцарскому идеалу. Это была своеобразная поэзия любви к национальным формам жизни, к ее местным неповторимым признакам, к родной природе и городу‚ к семейному дому. Соответственно этому особые формы приобретало и символическое мышление. Для воплощения высоких представлений использовались простые будничные понятия, заимствованные из жизненного окружения людей.

Заканчивая характеристику двух противостоявших друг другу вариантов представлений об идеальной человеческой личности, различимых в нидерландской духовной культуре эпохи Возрождения необходимо отметить еще одно общее для них положение.

Как рыцарский идеал, так и бюргерский претерпели на протяжении XV столетии существенную эволюцию.

Что касается первого, то с ходом времени он принимал все более реакционный, эгоистический и агрессивный характер, что особенно проявилось в годы правления последнего бургундского герцога — деспотического, властного Карла Смелого (1467-1477), который требовал полного обожествления собственной особы. После окончания эры бургундских герцогов, когда Нидерланды подпали под власть новых иноземных владык — Габсбургов, комплекс идей, властвовавших над умами людей при их дворе, быстро сошел на нет.

Эволюция бюргерских идеалов была не менее ощутимой, хотя носила совершенно другой характер. О ней можно судить преимущественно по тем изменениям, которые претерпели идеи «devotion moderna».

Во второй половине века, когда главное место распространения «новой набожности» — города северных нидерландских провинций начали завоевывать самостоятельное положение, ощутимой стала тенденция к выработке определенного кодекса воззрений, подвластных известной системе религиозно-нравственных принципов, способных к организации не только моральных, но и социальных отношений между людьми. Это сказалось в заметном усилении коллегиального чувства, приобретшего еще более определенно, нежели оно имело раньше, сословный характер, в том, что снизилось требование персональной активности отдельного человека, уступившее место сознанию необходимости активности групповой. Это привело к заметному ослаблению индивидуалистического начала. Для этой стадии развития нового вероучения уже не были характерны эмоциональность религиозного чувства, наивноидиллический дух семейственности и пронизанного лиризмом пантеистического мироощущения, которые властвовали над умами людей в первые десятилетия века. Во взглядах приверженцев «devotion moderna» теперь взяли верх изначала ощутимые в нем утилитарно-нравственные принципы, усиление которых постепенно привело к нивелировке роли индивидуальной религиозности и все большей подчиненности личности человека общему началу. Первое место заняли уравнительные и рассудочные принципы, связанные с понятием «общей пользы», которые требовали равенства между людьми, принадлежавшими к одному деловому или религиозному сообществу. В то же время явственно определилось сложение элементов нового догматизма, впоследствии нашедшего для себя наиболее последовательное выражение в столь важном для нидерландской духовной культуры XVI столетия кальвинизме.

С другой стороны, нарастали протест против несовершенства окружавшей человека действительности и тяга к исправлению жизни. Однако эти последние тенденции лишены были какой-либо четкости, тесно переплетаясь с характерными для последних десятилетий XV века эсхатологическими настроениями, которые, стихийно возникая в гуще народа, проникали во все слои общества и накладывали печать на самые разные проявления духовной жизни, в том числе и на бюргерские идеалы.

Оцените статью
Добавить комментарий